Тайны Оперы: музыка, призрак и исчезнувшая конторка

Тайны Оперы: музыка, призрак и исчезнувшая конторка
Kaspars Garda, Rīga 2014
Una Griškeviča
01-09-2013 A+ A-
Как неизменно извещает большая реклама на здании Латвийской национальной оперы, новый сезон театра откроется 5-6 сентября концертами в честь 150-летия здания оперы с участием самых ярких латвийских звезд оперы и балета. Однако, как и у любого исторического здания, и у нашего Белого дома есть свои тайны. Исследовать, что скрывается на чердаках, в подвалах и за кулисами здания, построенного в 1863 году (между прочим, в год рождения отца латышской оперы Язепа Витолса), отправились накануне юбилея работники культурного портала „Рига-2014”.

На высоте 26 метров над сценой 

Экскурсию под руководством специалиста ЛНО по общественным отношениям Иевини Анцены мы начинаем с самого верха дома – оттуда, где проходят световые мосты и открывается потрясающий вид на сцену. Сверху хорошо видна мощная осветительная техника, пережившая как раз в этом году основательную реновацию. Пока мы исследуем сложные механизмы, при помощи которых перемещаются декорации и осветительная техника, внизу переговариваются между собой рабочие сцены, проверяя, как все работает. В конце концов, и на концерте открытия сезона, и во все остальные вечера техника должна функционировать безупречно.

 

„Как зрительская часть, так и здание Оперы в целом отреставрированы настолько качественно, что за все эти годы потребовались лишь самые минимальные улучшения. С техникой иначе: через десять лет после ремонта мы уже чувствуем ее изношенность, и последние восемь лет были критическими. Бывали даже кризисные ситуации, когда балетное представление проходило не с привычными декорациями, а в черных бархатных драпировках, так как отказала электроника, управляющая сценической техникой”, - рассказывал в одном из интервью технический директор  ЛНО Вилмар Шадрис. Этим летом постлан также новый пол на сцене, так что, кажется, свой новый сезон и большой юбилей Белый дом встретит, как подобает. 

15 х 15 метров красного бархата

Несколькими этажами ниже расположена мастерская декораций, на полу которой разостлан огромный занавес из красного бархата – визитная карточка Оперы размерами 15 на 15 метров (в конце концов, не что иное, как занавес, в первую очередь видит перед собой человек, входя в зал). С приближением нового сезона бархат чистят и латают, чтобы он выглядел безупречно.

Основная работа – реставрация нижней части занавеса, прилегающей к полу, в которую для утяжеления вшита цепь. 

 

„Представьте, как изнашивается нижний край занавеса, если после представления он поднимается и опускается по крайней мере десять раз”, - заявили дамы, на мгновение оторвавшись от своей кропотливой работы.  

В кабинете рядом мы повстречали технолога по импрегнации Илгониса Упениекса, работающего в Опере с 1979 года, и сценографа Юриса Салманиса, который, по его собственным словам, „помогает изготавливать декорации”. 

„Моя задача – обрабатывать декорации антигорючими жидкостями, чтобы была гарантия, что они не загорятся”, - рассказывает о своей работе И. Упениекс. Химикат, которым обрабатывается текстиль, очень дорогостоящий и вредный, и иногда коллеги сердятся на него: „Но ни декорации, ни костюмы загораться не должны! К тому же это очень тонкая работа: декорацию, написанную художником, я должен обрабатывать очень внимательно, чтобы не испортить плод его многомесячного труда”.  

Например, Юрис [Салманис] в свои декорации вкладывает музыку, и, смотря на его картины, я слышу звук!

 

 

Мне кажется, Юрис – один из лучших в Латвии мастеров крупноформатной живописи", - говорит Упениекс. Возможно, оба они в какой-то мере одержимы своей работой, но иначе к такому труду  относиться и нельзя. 

Также время от времени Илгонису Упениексу приходится реставрировать декорации, хранящиеся за пределами здания Оперы, в ангарах, и находящиеся под влиянием различных внешних условий. „Я импрегнирую также помещения, чтобы и они были пожаробезопасными. Мы ведаем огромными площадями! Представьте себе хотя бы потолок зрительного зала, в котором просверлены дыры, а за ними располагается пустое пространство – акустический потолок, а выше еще один, настоящий, а над ним крыша. Золото, которое вы видете, обманчиво, и перемещаться по акустическому потолку можно только по специальным лесам, чтобы не провалиться в зрительный зал”, - улыбаясь, рассказывает он. 

Живой огонь на сцене – это опасно!

Обоим мастерам есть что рассказать и о железном занавесе, который опускается, когда на сцене не идут спектакли [единственная постановка, в которой зрители видят его – это балет „Отелло” – ред.]. „Это оригинальный железный занавес, который в Опере начали использовать после крупного пожара в 1882 году, когда выгорела большая часть здания. Правда, когда в 90-е годы Оперу ремонтировали, занавес переделали, и он уже не тот, что был. Когда сцену отделял от зала старый занавес, можно было параллельно проводить репетицию оркестра, а на сцене петь за роялем – музыканты не слышали друг друга. Теперь слышат, потому что строительный подрядчик, ремонтировавший Оперу, заявил, что это огромный вес, и зачем он нужен”.  

Однако и теперешний занавес весит по крайней мере десять тонн, и на сцене проведена красная линия, ниже которой нельзя размещать декорации, так как, если во время спектакля занавес все же придется опускать, он должен плотно прилегать к полу.  

Если во время спектакля что-то все-таки воспламеняется, занавес опускают, и, пока тушат пламя, зал защищен. Правда, такого мощного пожара, как в XIX веке, не припоминает ни один из рассказчиков. „Сейчас в нескольких спектаклях появляется живой огонь, а в советские времена это было запрещено. Правда, правила остались те же, но мы не всегда их соблюдаем”, - улыбается Илгонис Упениекс, добавляя уже вполне серьезно, что, если в спектакле используется огонь, на сцене (за кулисами) обязательно должны находиться огнетушители и пожарный. „Мне кажется, за эти годы я достаточно узнал о театре”, - подытоживает он. 

Мистические происшествия с конторкой из „Богемы”

Наверное, не много найдется людей, ни разу не слышавших о живущем в парижской Опере призраке, хотя бы по экранизации мюзикла Эндрю Ллойда Уэббера. Но, оказывается, фантом обитает и в нашем оперном театре.   

Правда, ни один из наших композиторов еще не написал о нем мюзикл, однако, если судить по словам руководителя отдела подготовки реквизитов Виго Рудзатса, обитатели Белого дома не раз сталкивались с мистическими ситуациями, рационального объяснения которым нет.  

 

 

„За годы здесь циркулировало множество легенд, а в последнее время мистические события происходят с конторкой из оперы Пуччини ”Богема„”, начинает он свой рассказ. Виго допускает, что эти ситуации могут быть связаны с вмешательством неких высших сил. „Один из самых заметных реквизитов в это спектакле – конторка, вокруг которой разворачивается довольно активное действие. Она расположена почти в просцениуме [передняя, ближайшая к зрителям часть сцены]. На сцене находится также стол, за которым молодежь выпивает, то есть ведется активная богемная жизнь. И на этом фоне – уже упомянутая конторка, на которой лежит попка с бумагами. Она должна была находиться на сцене и во время премьеры обновленной постановки. Обычно конторка хранится в Новом зале, но когда мы за ней отправились, ее там не оказалось”. 

Виго посмеивается: в опере часто царит художественный хаос, случается и не такое, и с согласия сценографа была установлена другая конторка. „Через два дня мы нашли первую именно в том месте, где она и должна была быть. Мы решили – кто-то просто подшутил... Конторка „отыграла” один спектакль, и все было в порядке. Перед следующим представлением она была там, где надо, но при опускании декорации ее задело штангой, и конторка просто раскололась надвое. Бутафоры ее починили, и какое-то время вокруг нее ничего не происходило. Но летом, когда этот предмет лежал на складе вместе с другими реквизитам, лопнул водопровод, и помещение было затоплено. Мы начали думать, что конторка действительно в чем-то виновата", - смеется молодой человек. На вопрос, есть ли в Латвийской опере собственный призрак, Виго отвечает, что артисты и работники не называют его по имени.

„Скорее всего, это работа неких мистических сил: есть дни и недели, когда постоянно случается что-то странное: занавес не опускается, что-то где-то ломается... Если сложить эти события вместе, можно прийти к выводу, что в опере присутствуют некие энергетические потоки, и ”некто" во всем этом непосредственно участвует. 

Между тем в коридорах Оперы никакие фантомы не замечены, и никто не пытается обрушить большую люстру. По мнению Рудзатса, происходящее можно связать с тем, что на оперной сцене идет множество спектаклей, завершающихся смертями персонажей. „Известно, что в каждой уважающей себя опере непременно должны быть смерть или несчастная любовь. И эти энергии, наверное, накапливаются... ”.

Все не то, чем кажется

Параллельно подготовке к юбилейным концертам и вручению награды „Latvijas gāze” 18 сентября работники Белого дома тщательно готовятся к следующей премьере – балету Юриса Карлсонса „Карлсон летит...” Это ощущается и в мастерской бутафории, где трудятся руководитель отдела изготовления и ремонта бутафории Вилис Петкус и бутафор Илзе Эгле. На большом столе разложены зеленоватые предметы, которые по крайней мере с расстояния напоминают абажуры. „Бутафор – это человек, изготавливающий ненастоящие вещи, которые на сцене должны выглядеть настоящими”, - так лаконично обозначает свое ремесло Илзе, поясняя, что „абажуры” – это на самом деле деталь костюма балетных танцовщиков.       

„Художник по костюмам Илзе Витолиня придумала, что костюмы должны символизировать леденцы, и здесь мы делаем первые заготовки, каркасы. Затем они будут покрашены и обтянуты целлофаном, чтобы напоминать конфеты”.  

И это еще далеко не самый тяжелый материал, из которого приходится изготавливать сценические костюмы, при этом зрителям должно казаться, что гигантские леденцы – настоящие. 

 

Ответить на вопрос о самой необычной вещи, изготовленной в мастерской бутафории, Илзе затрудняется – необычного было очень много. „Для оперы ”Сумерки богов„ мы делали что-то похожее на сруб с тремя стенами и полом. В сущности, бутафорией является большинство вещей, которые зрители видят на сцене – например, мечи, которые герои используют в поединках. Если же предметы не используются в сценическом действии, они могут быть и настоящими. На самом деле, мы воплощаем желания художника, слегка обманывая зрителей”, - говорит девушка. Ее коллега уточняет: как правило, художник задает только форму нужного предмета. „Илзе все изготавливает по эскизам, так что должна обладать и способностями скульптора, и образным мышлением. Мы должны обдумать, как получить желаемый результат, а художнику ломать над этим голову не приходится”. 

 

Однажды для оперы Вагнера понадобилось чучело коня. В Латвии таких не изготавливают, поэтому пришлось связаться с немецкими коллегами, которые прислали форму, а само чучело изготавливалось все же в Латвии.  

„Мы натянули бархат, установили гриву и глаза, покрасили. Выглядел конь как настоящий!” 

Эту большую работу выполняли четыре человека – начальник мастерской и три помощницы, студентки художественной академии: „Это хорошая школа и практика!” Между прочим, Илзе учится на отделении искусства по металлу, где осваивает в числе прочего технику изготовления украшений, поэтому может сделать для спектакля и все необходимые пояса, короны и др. „Помню, одним из самых гламурных реквизитов, которые нам пришлось делать, была бутафория женской груди для „Сумерек богов”. Уж не знаю, по какой причине она потребовалась солистке, но мы, конечно же, изготовили”, - припоминает Илзе в завершение разговора. 

 

0 комментарии

Возможность комментировать - только для зарегистрированных пользователей!