„Я – на стороне зрителя”. Художник Гинтс Габранс

„Я – на стороне зрителя”. Художник Гинтс Габранс
Kaspars Garda, Rīga 2014
02-07-2014 Latviski English A+ A-
Колония водорослей, которую поддерживает выдыхаемый посетителями углекислый газ, фиксация капли человеческой крови на фотобумаге, световая инсталляция нервной системы человека напротив памятника Свободы. Работы художника Гинтса Габранса околдовывают своей сложностью и в то же время жестко основаны на законах природы. „Я – на стороне зрителя”, - заявляет он, посмеиваясь. Людям бывает просто интересно - без лишних объяснений, углубленных концепций и контекстов.

Уже несколько лет о Габрансе говорят как о художнике, смещающем границы искусства и науки. Его экспозиция „Паразеркала” („Paraspoguļi”, 2007) представляла Латвию на 52-й венецианской биеннале, а „Паразеркала II” (2008) и „Кровавый свет” („Asinsgaisma, 2011) выдвигались на награду имени Пурвитиса, самую высокую награду в латвийском искусстве. На программной выставке ”Риги-2014„ ”Поля„ была представлена работа Габранса ”Food„ – ”родные„ бифидобактерии пищеварительной системы художника, модифицированные для переработки целлюлозы. На выставке ”Визионарные структуры. От Йогансона до Йохансонса", которая открывается 3 июля в Латвийской национальной библиотеке, Гинтс Габранс предстает как один из семи латышских художников-новаторов, принадлежащих к разным поколениям.

Расскажите сначала о проекте, который представлен в новом здании библиотеки!

Для „Визионарных структур” я подготовил проект, в значительной мере основанный на самоорганизации. В основу положен хорошо известный прием литья олова на солнцестояние – расплавленное олово льют в холодную воду, и оно спонтанно принимает сложные формы. Подобные работы я выставлял и раньше, когда совместно с хором Латвийского радио мы делали в „Спикери” проект „Минотавр” [„Staro Rīga 2010” – ред.]. Теперь будут скульптуры, а как продолжение – видео с трехмерными моделями. При помощи компьютерного томографа модели скульптур можно просматривать насквозь, под разными углами.

На выставке „Визионарные структуры” вы входите в число семи художников, заявленных как новаторы своего поколения. Что это за компания, от Густава Клуциса до Волдемара Йохансонса?

Мне очень повезло попасть между старыми конструктивистами и молодыми. Очень заметна разница между прямыми линиями и углами Густава Клуциса и Карлиса Йогансона – и моими гиперболическими плоскостями.

В их работах царит простота, в моих - сложность. Их работы ведут по крайней мере к какой-то ясности, мои – к неясности. Изменения формы вообще характерная черта времени, оно показывает, как человек исследовал природу, как все больше углублялся в структуры материи. И вот пришел момент, когда мы дошли до биологических систем. Для меня самого эта выставка интересна отличием от художников начала XX века. Мысли о форме очень сходные, а результаты совершенно разные.  

Нравится ли вам новая Латвийская национальная библиотека как место для выставки? 
 
Само здание мне очень нравится, а что касается выставочного зала... это помещение больше подошло бы для книжного магазина или сувениров. Выставочный зал должен все же соответствовать кое-каким техническим требованиям. Мне регулярно приходится сталкиваться с подобными ситуациями, когда я провожу выставки в исторических городах. Например, когда я „выставлялся” на Венецианской биеннале, я попал в историческое здание, где сразу столкнулся с ограничениями – нельзя сверлить стену и т.п. Как правило, в таком случае в помещениях сооружают оболочку, по сути, новое помещение, которое можно использовать. В ЛНБ также сооружается такой двойной выставочный зал. 
 
Не хотите ли вы сказать, что для вас крайне важно помещение, и работа, которая будет представлена в новом здании ЛНБ, более полноценно выглядела бы в другой обстановке? 
 
Нет, я думаю, что все будет сделано так, как надо. В подготовке выставки участвовали архитекторы и люди, реализующие их идеи в материале. Это просто более долгий путь к чудесному финалу. 
 
Новое здание ЛНБ из противоречиво оцениваемого проекта выросло в народный Замок света. Испытываете ли вы некий патриотический трепет, ощущение, что вам оказана честь находиться в этом здании? 
 
Не знаю, как обстоит дело с общественным мнением, уже несколько лет не имею дела ни с какими латвийскими СМИ... Да, есть радость находиться здесь, а почет?... Трудно оперировать такими эмоциями [смеется].Да, это похоже на почет. Есть чувство гордости, что столь грандиозный проект доведен ло конца, и здание высится. Это заслуживает уважения.
 
А что вообще может быть почетным для современного художника? 
 
Здесь я должен подумать подольше. Это может быть конкретный человек, который оценит. Авторитетный для меня человек. Большой честью для меня была награда „Hansabanka”, теперь „Swedbank” [награда группы „Hansabank” в области искусства в 2004 году за проект „Starix”– ред.]. Тогда меня оценивала международная комиссия. Было чувство внутреннего уважения. Если уж эти выбрали, то да, это действительно почетно. 


 

В выставку „Поля” включена ваша работа „Food”, которая моделирует будущее, предлагая решение проблемы нехватки продовольствия из-за перенаселенности. По словам зрителей, работы этой выставки требуют обязательных разъяснений художника. Что это говорит о современном искусстве? Возможно, вас как художника такие комментарии задевают?

Нет, не задевают. На самом деле то, что видит человек, это и есть смысл художественного произведения. Зритель может воспринимать это как отягощение, как будто ему навязывается понимание чего-либо. Но и сами художники порой не всегда понимают свои произведения [смеется]. Это не такое понимание, которое формулируется вербально, да и не в этом самое существенное.

Современное искусство предлагает очень широкий спектр – есть произведения, которым текст вообще не требуется, и есть такие, которым дополнительная информация абсолютно необходима. Например, для работы „Food” на выставке „Поля” пояснительный текст очень важен, потому что затрагиваются и некоторые невидимые вещи, например, генетически модифицированные бактерии, которые невооруженным глазом не увидишь. А в том проекте, который представлен в библиотеке, больше работы над формой, и это тот случай, когда сопровождающего текста может вообще не быть.

О современном искусстве часто говорят сложными словами, особенно кураторы выставок и критики. Насколько вы, создавая свои произведения, думаете о зрителе? Я имею в виду, о таком, который углубленно не интересуется историей и авторитетами современного искусства.

У меня очень много таких зрителей. Я часто сотрудничаю с людьми из разных сфер. Человеку может быть просто интересно, и его не мучает проблема понимания. Скорее, речь может идти об ощущении неуверенности, мы даже и сейчас так много говорим с вами о том, что зритель должен что-то понимать...

Но и тот мир, что вокруг искусства и художников, он тоже создает дополнительное напряжение – произведение должно быть в контексте, оно должно быть разъясненным. И, если зритель попадает в непосредственный контакт с произведением, у которого нет контекста, получается угрожающая ситуация. Но нужно понять, что цеху кураторов и критиков тоже нужно над чем-то работать [смеется].

Получается, эта боязнь непонимания своеобразно присутствует с обеих сторон?

[смеется].Да. Но я на стороне зрителя. Уж я-то удостаивался самых разных реакций. Но вижу, что есть люди „без комплексов”, которые могут смотреть с интересом и без каких-либо лишних разъяснений.

Большинство ваших работ связаны с научными экспериментами. Определили ли вы для себя границу, где кончается эксперимент и начинается произведение искусства? Может быть, этого и нельзя сделать?

В таком случае я должен подумать, в какой момент вообще начинается эксперимент [смеется]. Работа ни в коем случае не начинается как научный эксперимент, который затем оформляется в художественное произведение. Я не ученый, и в исходной точке я начинаю как художник, так что не могу установить эту границу.

Что такое исходная точка – идея, видение будущего произведения, процесс с неизвестным результатом?

В науке, в искусстве и в любом другом творческом процессе результат предвидим, а сам процесс по сути своей предвидим быть не может. Именно те мои проекты, которые удались, были непредвиденными. Если бы суть состояла в том, чтобы придумать нечто, а затем изготовить, это было бы скучное производство. Если ты сам не испытываешь радости открытия, „интересность” не возникнет и в произведении, которое видит зритель.

Возможно, в школе вы задумывались над тем, чтобы изучать биологию, химию, или, скажем, физику?

Нет, я довольно ясно понимал, чего хочу. С людьми науки мне интересно именно потому, что я говорю с ними как художник. Если бы я попытался подладиться, например, к биологу Янису Лиепиньшу, вряд ли я был бы на том же уровне, что и он.

Микробиолог Янис Лиепиньш играет важную роль в ваших работах, в том числе „Food”. Если ли в вашем совместном творчестве некая часть, которая находится абсолютно и только в его компетенции?

Да, да, так и идет работа. И с Янисом Лиепиньшем, и с другими процесс заключается в том, что я излагаю ученому свою основную идею. И, оказывается, по законам природы ее можно решить иначе. Так, в меняющемся взаимодействии, и создается проект.

И что говорят законы природы о поедании целлюлозы в будущем?

Меня не очень занимают мысли о том, произойдет ли такое в реальности. Основная установка работы на выставке „Поля” - как прокормить девять миллионов. Тот же проект я делал и в галерее „Alma” [„Метаморфозы молекулярной жизни”, 20.06.–15.08.2014 – ред.], там использована та же идея, приспособленная к конкурсу Департамента военных инноваций Министерства обороны США – о том, как военные могли бы несколько дней выполнять боевые миссии, не нося с собой пищи. И здесь моя идея очень даже приемлема. Но, чтобы доводить подобные идеи до реальности, потребовался бы огромный бюджет и долгий труд.

Если бы целлюлоза действительно расщеплялась в нашем организме, книгами вполне можно было бы питаться. В настоящей бумаге больше калорий, чем в хлебе. Однако, если мыслить шире, это значит увидеть, что пища есть везде и во всём.

 


 

Скажите, вы рижанин?

Да, сейчас я живу в Риге. Родился в Валмиере, а акцент у меня лиепайский.

Каковы ваши первые воспоминания о Риге, о местах, об ощущениях, присущих этому городу?

Если говорить о возрасте, с которого мы вообще начинаем помнить себя, то я помню, как мы ездили в Ригу к крестной. Иногда летом меня оставляли и пожить у нее. Из воспоминаний... зоопарк! [смеется]. Как только в Ригу, так в зоопарк. Я только что подумал, а какие еще могут быть первые воспоминания, и мне пришел в голову горячий асфальт. Такое, наверное, детское впечатление от города. Я жил абсолютно на селе, и, если меня привозили на неделю в город, ощущал этот контраст. Было трудно дышать.

А какие сейчас у вас особые места в Риге, возможно, за пределами центра?

Почему бы и не Вецрига? Она тоже красива. Обычно смотрят, что актуально в конкретный момент, какое-нибудь кафе или что-то подобное. Раньше это был аэропорт Спилве. Когда я переехал в Ригу, я жил недалеко от него, в Ильгюциемсе, и аэропорт был хорошим... местом для прогулок.  

0 комментарии

Возможность комментировать - только для зарегистрированных пользователей!